НЕФТЬ-ГАЗ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
На главную >>


Теперь на нашем сайте можно за 5 минут создать свежий реферат или доклад

Скачать книгу целиком можно на сайте: www.nglib.ru.

Предложения в тексте с термином "Эт"

Всякий раз, когда он спотыкался в середине лекции, он поворачивался к слушателям и спрашивал: «Мистер Фейнман, как вы решили эту задачу?

Лагранжев подход хорош тем, что не требует вычисления изменяющихся сил и ускорений, которые, в этом примере, влияют на полет движущегося объекта в каждый последующий момент времени, а использует только лишь общие энергии и потраченное время.

Фейнман был в отчаянии, у него ничего не получалось, и он грозился вообще не сдавать эту работу.

В этом есть ирония судьбы, так как наибольших успехов Фейнман добился в области квантовой теории — предмете, который в наше время вызывает неподдельное очарование у тех, кто далек от науки.

Мы хотим объяснить, почему его работа была так важна, как она оказалась в самом сердце современных исследований квантовых загадок, но помимо этого мы хотим поделиться с вами своим пониманием сущности человека, выполнившего эту работу.

Он еще раз убедился, что философия — предмет совершенно идиотский, однако при этом он опять-таки достиг высокого уровня отметок.

ROTC была обязательной, поэтому он посещал этот курс; при этом в какие-то другие клубы или общества он не вступал.

Смит, сделал очень деликатный запрос в МТИ; Слэтер и Морс ответили, что, несмотря на еврейские корни, Фейнман не похож на еврея, привлекателен как личность и при всем этом он — лучший студент, который учился в МТИ за многие годы^10).

Однако история на этом не заканчивается.

Отлично, подумал Дик, в эту игру можно играть вдвоем.

Приехав в апреле 1995 года в Пасадену, мы спросили об этом сестру Ричарда, Джоан.

Только тогда он мог быть уверен, что все сделано правильно, а не тратить драгоценное время на разработку чьей-то идеи, чтобы потом обнаружить, что сама эта идея в корне ошибочна.

Эта мысль прочно засела в уме Фейнмана еще во время учебы в МТИ, расцвела во время пребывания в Принстоне и принесла богатый урожай, как мы увидим, в его шедевре, созданном после Второй Мировой войны.

Но когда он отправился в здание, где работали физики (это произошло на следующий день после инцидента на чаепитии у декана), чтобы своими глазами увидеть эту великую машину, он обнаружил нечто абсолютно другое: невзрачный прибор, установленный в подвале, опутанный проводами и кабелями, опоясанный трубами, заляпанный воском в местах крепления деталей и с несколькими текущими вентилями.

Он узнал, что обладает хорошим ощущением долгих временных промежутков, когда при этом считает про себя, и устроил соревнование с Джоном Таки (который впоследствии стал выдающимся статистиком) по точному определению времени, параллельно с другим занятием, например чтением или бегом по лестнице.

С другой стороны, Таки мог разговаривать и при этом считать, чего не мог Фейнман (который также не мог читать вслух), так как вербальный отдел его мозга был занят^17).

Фейнман был счастлив, работа шла как по маслу (об этом мы поговорим в следующей главе), и во многих отношениях будущее казалось обеспеченным.

Он сказал Дику, что знает одну тайну, которую не должен ему раскрывать, но все-таки раскроет, потому что знает, что как только Дик услышит об этом, он тут же присоединится к проекту Вильсона под грифом «Совершенно секретно».

Так что в конечном итоге его истории становились не просто анекдотами; зачастую они превращались в притчи, каждая из которых несет мораль о том, как жить и вести себя в этом мире, и при этом смешит и развлекает читателя.

Однако в книге было написано, что «этот диагноз поставить очень легко», поэтому Ричард решил, что проблема, судя по всему, не в этом, иначе врачи уже давно поставили бы точный диагноз^25).

Он обсудил эту загадку с Фейнманом и предложил талантливому студенту поработать над загадкой изотропии космических лучей.

Бальярта объяснил Фейнману, что хотя он сделал в эту работу совсем небольшой вклад, его имя должно стоять первым, так как он более зрелый ученый.

Эта теорема используется и по сей день, что совсем недурно для дипломной работы, написанной более полувека назад.

Аспирант с ними справился, и это помогло Уилеру удостовериться, словно раньше он в этом сомневался, что перед ним редкий талант.

Нигде эта необходимость применения новых идей не была столь насущна, как в проблеме того, что называли «собственной энергией» электрона.

Такой взгляд на эту проблему возникает даже без подключения к ней квантовой механики; однако в контексте квантовой теории этот вопрос становится еще более проблематичным.

Однако в этом случае первый электрон никак не может взаимодействовать сам с собой.

Однако, как рассказывал Фейнман в 1965 году в Стокгольме, он «страстно влюбился» в эту концепцию и «оказался привязанным своим юношеским энтузиазмом к этой теории, несмотря на все трудности, связанные с ней» (безусловно, «юношеский энтузиазм» определяет подход Фейнмана ко всей своей работе, да и к жизни вообще, независимо от его хронологического возраста).

Именно в этом и была загвоздка первоначальной идеи Фейнмана о том, что электрон не может действовать на самого себя: даже если бы такую концепцию можно было применить, она исключила бы оба слагаемых, избавившись не только от ненужной бесконечности, но и от реакции излучения.

Он задумался, не может ли эта обратная реакция исходить от других электронов (строго говоря, от любых других заряженных частиц), а не от самого «поля».

Однако на этом Уилер не остановился.

Эта опережающая волна попадает на первый электрон как раз в тот момент, когда он начинает колебаться и вызывает реакцию излучения.

В результате между двумя электронами существует отдельная волна, точно соответствующая традиционному решению уравнений Максвелла, но во всех прочих местах эта волна уничтожается, и реакция излучения появляется из уравнений автоматически, а бесконечная собственная энергия не возникает.

Из-за важной роли поглотителя в определении способа испускания излучения эту теорию иногда называют «теорией поглощения».

Это был еще один пример того, как фундаментальные свойства физики можно описать по-разному, но при этом получить одинаковый ответ.

Когда первая вспышка энтузиазма погасла, Уилер понял, что эта идея не сработает, в частности потому, что в этом случае число позитронов во Вселенной должно равняться числу электронов, так как для каждого «зига», направленного вперед во времени, должен существовать свой «заг», направленный назад во времени.

По окончании доклада заговорил Паули, который заметил, что эта теория не может быть правильной, и, повернувшись к Эйнштейну, спросил, согласен ли тот.

Сначала он сомневался, стоит ли этим заниматься, так как Уилер говорил, что он сам трудится в этом направлении, однако все усилия Уилера, судя по всему, заканчивались тупиком, оставляя эту область в безраздельное владе

Он действительно не знал, пока ему не сообщил об этом Фейнман, что величина, которую он описал в статье 1933 года, на самом деле является лагранжианом, необходимым как основа для нового понимания квантовой физики^9).

Эта новая картина мира базировалась на понятии амплитуд.

Его отец уже показывал ему эту птицу.

И, соответственно, только в конце 1940-х годов этот новый подход помог добиться успехов в решении задач квантовой электродинамики (на этом мы остановимся в главе 6).

Версия Фейнмана давала те же ответы, что и две другие, во всех отношениях, где их можно было сравнить; но при этом она помогала решать задачи, которые были нерешаемы для подхода с позиций волновой функции.

Эта беседа, первая беседа Дирака с Фейнманом, может показаться несколько скупой.

В 1929 году ему было всего 27 лет, при этом он был признанным гением, сделавшим глобальный вклад в развитие квантовой теории; именно тогда он приехал в университет Висконсина.

Все согласились, но после этого в течение нескольких месяцев, пока в Лос-Аламосе строилась эта лаборатория, всем пришлось бить баклуши.

Сам же Фейнман рассказывал, что ему просто повезло знать одну математическую уловку, которая помогла решить эту задачу; для всех остальных это был пример не просто его гениальности в математике, но его способности увидеть самую суть задачи в первый же момент знакомства с ней.

Поэтому давай посмотрим на эту птицу и на то, что она делает — вот что имеет значение».

В конце концов, эту ситуацию решили, когда цензор согласился пропускать такие письма при условии, что в каждое из них будет вложен код, чтобы цензор с помощью этого кода мог прочитать письмо, а потом, вынув код, передать письмо Фейнману.

Вспоминая эту историю вместе с Фейнманом незадолго до его смерти, Ральф Лейтон спросил: «Ты все время рассказываешь об отце, а чему научила тебя мать?

Через неделю приехал инженер из IBM, который должен был собрать машины и следить за их исправностью; он сказал Бете, что никогда раньше не видел, чтобы эти машины собирали неспециалисты и чтобы все они при этом идеально работали.

Бете отреагировал на эту ситуацию по-своему: ответственным за машины IBM он назначил Фейнмана, то есть Ричард возглавил группу теоретических расчетов, которая к тому времени стала самой важной группой в теоретиче

За девять месяцев работы до прихода к руководству Фейнмана эта группа решила три задачи.

Эта тенденция называется «инерцией», но никто не знает, почему она имеет место.

Но, кроме того, он знал, что все это не имеет ни малейшего значения, что, в действительности, весь смысл этой истории заключался в том, что названия не имеют значения, так что если Мел виллу хотелось называть эту птицу певчей птицей Спенсера, он имел на это полное право.

Все попытки Фейнмана выглядеть «профессором с чувством собственного достоинства» были обречены на неудачу; об этом он рассказал в книге

Он сам отзывался об историях отца следующим образом: «Я знал, что они не вполне правильны, и в то же время они были в высшей степени правильны, если вы понимаете, о чем я говорю; правильна была сама суть истории, которую он пытался рассказать мне»(5\ То же самое можно сказать и о его собственных историях, особенно когда он, например, цитирует свои детские разговоры с отцом, передавая его дословные реплики, словно он абсолютно точно их помнит, тогда как, на самом деле, он просто придумывал диалог, который соответствовал бы его реальным воспоминаниям об этом случае.

Эта конференция предоставила Фейнману первую возможность принять участие в научном собрании с некоторыми яркими физиками в мирное время, и, поскольку на конференцию прибыло всего 24 участника, была возможность сделать что-то реальное, устроить «мозговую атаку», которая была одним из аспектов работы над Манхэттен-ским проектом.

Однако физики знали об этом и раньше, так как при попытке вычислить воздействие электрона в электромагнитном поле на самого себя в теории квантовой электродинамики (КЭД) появились бесконечности.

Если бы Лэмб обнаружил нулевой сдвиг, это означало бы правоту Дирака, которая противостояла бы тому, что уже было известно и, в этом смысле, стала бы плохой новостью.

Судя по всему, Бете любил работать в поезде: при таких же обстоятельствах еще в 1938 году он разгадал, как реакции ядерного синтеза поддерживают высокую температуру Солнца (за эту работу он впоследствии получил Нобелевскую премию); это произошло, когда он поездом возвращался в Корнелл с конференции, проходившей в Вашингтоне.

Была всего одна загвоздка; при этом первом подходе к проблеме он не учел эффектов, связанных с теорией относительности, он сделал лишь нерелятивистский расчет сдвига.

В этом отношении у Фейнмана была большая слабость: он придумал новый взгляд на квантовую теорию, но никогда не пытался использовать его для вычисления некоторых величин, которые таким образом можно было бы сравнить с экспериментом.

Но даже эту учебу родители Мелвилла не смогли оплатить, поэтому ему пришлось бросить колледж и пойти работать.

Эта посылка пришла от японского физика, Синъитиро Томонаги, который разработал, в сущно

Он часто рассказывал эту историю; наиболее яркое изложение присутствует в его книге Disturbing the Universe* (23\ На основе его рассказа мы и составили следующее описание.

Хорошей аналогией с попытками Бете и Дайсона объяснить лэмбовский сдвиг была бы модель атома Бора — лоскутное одеяло, сшитое из идей, связанных друг с другом намеренно; эта модель работала по некоторому образу, но не давала глубокого понимания происходящего.

Дайсон очень скоро понял, что Фейнман, с помощью своей новой квантовой механики, может решить любую задачу, которую Бете может решить, используя старую версию этой науки, и при этом ответы будут одинаковыми.

Но при этом Фейнман может решить многие задачи, которые не по зубам старой квантовой механике.

В отношении любви эта поездка была напрасной тратой времени.

На этом заседании один из физиков, Мюр-рей Слотник, представил новые результаты, описывающие, как электрон отскакивает от нейтрона.

» Когда они сравнили результаты, оказалось, что Фейнман не только получил те же ответы, что и Слотник, но и нашел гораздо более общее решение, которое разрешало передачу импульса от электрона к нейтрону (отдачу нейтрона, когда о него ударяется электрон); Слотник же решил эту задачу только для нулевой передачи импульса (без отдачи).

В этом смысле КЭД — самая успешная и точная научная теория, хотя, в действительности, и тот, и другой виды наблюдений справедливы в равной степени.

Самое важное в этом эксперименте (если рассматривать свет в виде волн) — то, что волны, распространяющиеся по одной траектории до детекторного экрана, могут «идти не в ногу» с волнами, распространяющимися по другой траектории.

Безусловно, кроме полного сложения и полного взаимоуничтожения, существуют промежуточные варианты, когда две волны находятся не в фазе, но при этом они не точно противоположны друг другу, так что происходит лишь частичное взаимоуничтожение.

В этом случае наше «нечто» должно проходить через

Эта картинка настолько нам знакома, что, казалось бы, мы бросим вызов здравому смыслу, если предположим, что изображение, которое мы видим в зеркале, есть результат того, что свет, исходящий из источника во всех направлениях, отскакивает от зеркала под всевозможными углами и попадает к нам в глаз, как показано на рисунке 9.

Быть может, это можно понять, по крайней мере, с точки зрения тех, кто эту легенду пересказывал.

В этом смысле несколько фейнмановских диаграмм могут описать много сотен уравнений, необходимых для подхода к КЭД Швингера или Томонаги.

Жаклин Шоу, свояченице Ричарда Фейнмана, подавшей нам эту идею

18 Ричард Фейнман смесь серьезной науки, чувства юмора и мнения, что «самые высокие формы понимания, которых мы можем достичь, — это смех и сострадание»(8\ сделали Фейнмана таким особенным; но эта смесь не свойственна ни одному из его родителей в отдельности, она присутствует лишь в союзе обоих.

При этом можно добавлять все более и более сложные петли, но, к счастью, в данном случае они оказывают все меньшее и меньшее влияние на взаимодействие.

130 Ричард Фейнман четко определенный импульс (как в том случае, когда он движется по определенной траектории), но при этом сам электрон точно не «знает», в каком месте этой траектории он находится.

Эта пара очень быстро возвращает потраченную на ее создание энергию и исчезает, превращаясь обратно в фотон, однако этот процесс может повторяться в течение всего времени жизни виртуального фотона.

Несмотря на всю эту сложность, КЭД настолько хороша, что ее можно использовать для вычисления (с помощью фейнмановских диаграмм) всевозможных запутанных взаимодействий, связанных с обменом фотонами заряженных частиц.

В 1960-х годах эту задачу одновременно решили два физика, Абдус Салам и Стивен Вайнберг, за что в 1979 году они получили Нобелевскую премию по физике.

Электрический заряд при этом сохраняется, потому что положительный заряд протона и отрицательный заряд электрона взаимоуничтожаются.

К 1980-м годам, когда была прочно установлена основная кварковая модель протонов и нейтронов (и в этом успел поучаствовать Фейнман; см.

В этом случае во взаимодействие вступят электрон и протон, создавая нейтрон и нейтрино.

Даже если мы сможем добиться этого, перед нами все равно останется еще одна проблема: включение в этот же пакет теории гравитации, чтобы создать единую «Теорию всего», или TOE (Theory of Everything) [более подробно об этом в главе 14].

Эта книга — шедевр ясности; в ней слышен голос самого

Несмотря на то, что в своей работе он приближался к величайшему триумфу, он также совсем недавно отметил свой тридцатый день рождения и, должно быть, хорошо понимал, что лишь очень немногие физики внесли свой главный вклад в науку, перейдя эту отметку.

В этом смысле эта работа во многом была свойственна (относительно) старому человеку, который скорее оглядывался назад, чем стремился вперед.

Эта возможность не выходила у него из головы, после того как он однажды подвез паренька, который рассказал ему, как там интересно и посоветовал непременно съездить туда^4).

Сегодня очень сложно оценить, насколько серьезной эта угроза была тогда, в 1950-х-1960-х годах, но не только Фейн-ман считал Южную Америку более безопасным местом, чем Соединенные Штаты.

Однако даже Мелвилл, который всегда был противником любых предрассудков и не желал подчиняться никаким традициям и условностям, был в этом смысле не без греха.

Он начал всерьез задумываться о загадочных свойствах жидкого гелия (более подробно об этом в главе 8).

В конце своего пребывания в Бразилии, Фейнман выступил с докладом, в котором он хотел объяснить эту проблему, лежавшую в основе обучения науке в Бразилии.

Эта статья и по сей день остается объяснением того, что такое физика и как ей обучать:

В этом, если заглянуть вглубь, вероятно, и состояла причина возникновения пропасти между Фейнманом и его бразильскими студентами.

Они учились потому, что это разумно и обосновано здравым смыслом, так как только в этом случае они смогут получить работу и найти свое место в системе.

Таким образом, эта организация представлялась не более чем почетным обществом, которое существовало, главным образом, для того, чтобы решать, кто еще достаточно велик, чтобы его можно было принять в свои ряды.

20 Ричард Фейнман вверх дном и не проливая при этом ни капли (за исключением одного памятного случая, когда стакан выскользнул у него из руки и пролетел через всю комнату).

Если верить Фейнману, это было очередным приключением^16\ Хотя ему только что исполнилось 40 лет, последние несколько лет были очень плодотворными в научном плане (более подробно об этом в главе 8), и, видимо, он был счастлив как никогда.

Однако при этом Гвинет была сильно привязана к своему дому и семье; кроме того, она долго встречалась с молодым человеком из Галифакса.

С одной стороны, ее родные очень удивились, узнав об этом решении, но они признали, что Гвинет всегда все решала сама и ее невозможно отговорить от тою*

Фейнман заинтересовался необычным поведением жидкого гелия, еще когда работал в Корнелле, но он был слишком занят завершением своего варианта КЭД, чтобы реально взяться за эту головоломку.

Подпись под рисунком содержала фамилию астронома, получившего эту информацию, — Сесилия Пэйн-Га-пошкина — женщина!

Как обычно, он исходил из первых принципов, в основном игнорируя все усилия, уже приложенные другими людьми, пытавшимися решить эту задачу, и размышляя о поведении отдельных атомов в жидкости: как они колеблются, движутся друг относительно друга или отскакивают друг от друга.

И все же даже эта неудача вошла в научный фольклор, потому что реакция на нее самого Фейнмана демонстрирует еще одну сторону его характера — его скрупулезную честность во всем, что касается науки.

Эту проблему в 1957 году решили Джон Бардин, Леон Купер и Роберт Шриффер.

— Вовсе нет, — сказала она, — дело не в том, что ты не понимаешь эту теорию, а в том, что не ты изобрел ее.

Много раз кто-нибудь из коллег приходил в его кабинет в Калтехе и спрашивал у Дика совета по поводу какой-либо задачи только для того, чтобы узнать, что Дик давным-давно ее решил и никому об этом словом не обмолвился.

Если верить Фаулеру, эта работа насчитывала более сотни страниц; такой работой мог бы гордиться любой астрофизик, а Ричард даже пальцем не пошевелил, чтобы ее опубликовать, удовольствовавшись (а он сам был единственным человеком, на которого он действительно хотел произвести впечатление) ее правильностью.

В июле 1962 года Ричард посетил Варшавскую конференцию, где он описал проделанную работу, и эта работа присутствует в трудах конференции, опубликованных в 1964 году^9^.

Однако самое замечательное (и именно об этом хотел сказать Фаулер в своей истории) состоит в том, что Фейнман занимался этой работой наряду с другими исследованиями, включая разработку своей теории слабых взаимодействий.

Причем эта неспособность носила довольно специфический характер: она была связана с типами виртуальных частиц, участвовавших во взаимодействиях.

Если бы Фейнман остался в Калтехе и разобрался в этом расхождении с экспериментом, он мог бы разрешить его еще весной 1957 года.

На самом деле, еще до Рочестерской конференции, состоявшейся в апреле 1957 года, Сударшан потратил на эту задачу очень много времени, однако, будучи студентом, он не имел право выступить с докладом, а его научный руководитель, Маршак, был занят глобальной статьей по другой теме.

Ко времени возвращения Фейнма-на в Калтех Гелл-Манн уехал в отпуск, однако Ричард продолжал обсуждать эту задачу с экспериментаторами.

Очарованный физикой 21 ший брат решил эту задачу раньше того, чем она получит удовольствие от своего самостоятельного решения.

Это довольно самоуничижительное отношение к КЭД, если вспомнить, что для своего вклада в эту теорию Фейнман нашел совершенно новый способ формулировки квантовой теории (и классической теории!

Шестнадцатого сентября 1957 года эту статью получила редакция журнала Physical Review, а в 1958 году статья была опубликована и заняла менее шести страниц журнала.

Очень скоро эта работа стала (и до сих пор остается) широко цитируемой классикой — к досаде Сударшана и Маршака, которые составили свою версию этой идеи еще в июле 1957 года и представили ее на конференции в Италии осенью 1957 года, но сумели напечатать ее (тоже в Physical Review) только после выхода в свет статьи Фейнмана и Гелл-Манна.

В этом виноват был только он и никто другой: именно он не просмотрел экспериментальные данные перед отъездом в Бразилию, не увидел ошибку и не опубликовал свою теорию немедленно.

Возможно, теория слабых взаимодействий, при каких-то других обстоятельствах, принесла бы своему создателю Нобелевскую премию; эта работа, несомненно, стоит в одном ряду с теми достижениями, которые были отмечены таким образом.

Хеллуорт перешел на работу в компанию «Хьюз Эйркрафт», и через него Фейнман тоже попал в эту компанию: он начал читать в «Хьюз Эйркрафт» лекции на различные темы.

Эти лекции проходили раз в неделю, по средам, когда Фейнман был в Калифорнии, и они настолько ему нравились, что эта традиция длилась почти 30 лет.

Эту премию заработал в 1985 году Том Ньюман — аспирант Стэнфордского университета.

И — причем вся суть именно в этом — к этому моменту читатель знает, что эти полстраницы действительно содержат всю классическую физику, и вместе с Фейнманом радуется простоте такого представления.

Может быть, мои лекции помогут в этом.

Эта книга, предназначенная для простых людей, помогла представить Фейнмана в глазах широкой публики своего рода домашним философом науки (хотя он пришел бы в ужас, узнав, что его называют философом), который мог доступно объяснить всю суть научных поисков знания.

Эту фразу, Если закон расходится с экспериментом, значит он ошибочен, нужно записать большими буквами на стене каждого научного факультета в мире.

Нобелевский комитет заранее не проверяет, действительно ли выбранный им человек хочет получить эту премию, он просто объявляет миру лауреата в удобное время суток, в Стокгольме, а это значит, что в Калифорнии в это время глубокая ночь.

Фейнман спросил у репортера, есть ли какой-нибудь способ не брать эту премию; репортер ответил, что отказ от премии вызовет еще большую суматоху и сенсацию, чем ее присуждение и принятие (10).

Однако проблемой стали многочисленные интервью, во время которых многие репортеры просили объяснить в двух словах, в чем заключалась его работа, принесшая ему эту премию.

Впоследствии он говорил, что, к сожалению, он не послушался совета представителя журнала Time, который предложил на подобные вопросы отвечать репортерам, что, если бы эту работу можно было описать в двух словах, за нее не дали бы Нобелевскую премию^11).

Фейнман решил не описывать саму КЭД, оставив эту тему Швингеру и Томонаге; вместо этого он описал свой путь к квантовой электродинамике, цепочку идей, приведших его к этой великой работе.

Для следующих поколений эта лекция была самой лучшей из всего, что случилось на церемонии награждения в 1965 году, так как она позволила нам взглянуть на развитие фейнмановской версии КЭД изнутри, с самых первых идей о прямом действии и опережающих потенциалах до появления у Фейнмана мнения о том, что лучший способ достичь прогресса в теоретической физике — это подбор решений к задачам и сравнение своих предположений с экспериментами(12).

Он надел тот же костюм, в котором ходил на ужин к королю Швеции, и начал свою лекцию с ироничного замечания о том, как он изменился, получив эту награду, и решил, что ему, пожалуй, нравится читать эту лекцию в костюме.

Он тоже объяснял сыну, как все устроено в этом мире, выражая свою любовь к науке и делясь ею со своим ребенком, при этом не стремясь подтолкнуть его в каком-то определенном направлении.

Незадолго до рассвета Гудштейн оторвался от книги и сказал Фейнману, что самое удивительное то, что Уотсон сделал такое фундаментальное открытие в науке и при этом он совершенно не в курсе того, чем занимаются другие ученые в этой области.

В этом, сказал он Гудштейну, все дело.

Об этом пошла молва, и друзья и знакомые начали приглашать его к себе, чтобы не тратиться на квалифицированного мастера.

Дирак не раз говорил Мехре, что эта премия ему «досаждает».

Наконец, хорошенько все обдумав, ребенок понимает, что эту проблему можно решить, поменяв порядок двух ламп в приемнике.

Допустим, что быстро движущийся электрон сталкивается с нейтроном, создавая ливень частиц; это не значит, что созданные частицы были, в некотором смысле, скрыты внутри нейтрона и ждали высвобождения; при подобных экспериментах общая масса созданных при столкновении частиц может быть во много раз больше массы нейтрона, и вся эта масса возникает из энергии движения сталкивающихся частиц.

При этом можно выделить два ключевых критерия.

За эту и еще одну работу по классификации элементарных частиц в 1969 году Гелл-Манн получил Нобелевскую премию по физике; как ни удивительно, но Нобелевский комитет почему-то никак не отметил Неемана.

После Нобелевской премии 185 вклад Фейнмана в физику заключается именно в том, что он сделал эту концепцию (сложной природы протонов, нейтронов и прочих барионов) приемлемой.

Однако Фейнман вступил на эту стезю не первым, так как в начале 1960-х он заканчивал свою работу по гравитации и все больше времени тратил на лекции для студентов.

Если рассматривать эту историю с других позиций, в ней присутствует некто, сначала противящийся тому, что пытается делать Фейнман (или, по крайней мере, выбранному им способу действий), а потом полностью меняющий свое мнение и становящийся почти до смешного приверженным к этой методике, как только та показала себя реально полезной.

Окажись он в Пасадене, ему, быть может, предоставился бы шанс обсудить эту идею с Фейнманом, а руководство Калтеха почти наверняка настояло бы на совместной публикации с Гелл-Манном, как в том случае, когда Фейнман с Гелл-Манном были вынуждены заключить плодотворный, хоть и недолгий союз, работая над слабым взаимодействием.

Но обо всем этом можно лишь мечтать.

Кроме того, эта история косвенно раскрывает нам еще одну черту характера Фейнмана: он никогда не сдавался.

Как обычно, Фейнман решал общую задачу для любого количества частиц, с любыми индивидуальными свойствами, которыми они могут обладать, не обращая внимания на какой-нибудь специальный частный случай; даже на этом позднем этапе карьеры автора его работа содержала все критерии классического фейнма-новского исследования вплоть до математических инструментов, которые он использовал для решения задачи.

К примеру, сфера, движущаяся со скоростью в 0,999957 от скорости света (при подобных экспериментах такая скорость достигалась), сжимается до -^ от ее lUo толщины в состоянии покоя по линии зрения, но ее диаметр при этом остается неизменным на перпендикуляре к линии ее движения, так что сфера превращается в блин, диаметр которого в 108 раз превышает его толщину.

При этом вырисовывалась такая картина: взаимодействие, связывающее кварки, должно становиться сильнее при удалении кварков друг от друга.

Эта работа, в которой принял участие еще один теоретик, Джеффри Фокс, проводилась во второй половине 1970-х годов.

В этом путешествии Дэвис сопровождал Фейнманов, играя роль, по его собственному выражению, «тяжкой ноши», так как вскоре после начала путешествия он упал и сломал коленную чашечку, из-за чего ему стало трудно ходить.

Когда Вайнер однажды заметил, что труды Фейнмана по партонам являются «записью работы, проделанной изо дня в день», Фенйман парировал: «я на на самом деле проделал эту работу на бумаге», объясняя, что «это не запись, это сама работа.

Он быстро распознал в этом кодексе подделку: в нем были те же числа, что и в Дрезденском кодексе.

Фейнман был разочарован нехваткой смелости и воображения у тех, кто сфабриковал эту подделку.

Как часто случается в таких любительских театрах, существующих в студенческих городках, в этом театре была традиция задействовать в эпизодических ролях выдающихся членов факультета.

Поскольку в пьесе «Парни и куклы» есть сцена в ночном клубе, то режиссер счел, что было бы забавно, если бы роль музыканта в этом клубе сыграл Фейнман.

На этом курсе не ставили зачет по посещаемости и не следовали определенной программе, но аудитория никогда не пустовала.

Часто на этом стуле сидел Фейнман, и они с Хелен разговаривали о жизни вообще, когда у него не было настрое

Если он находил хорошую задачку для студента, то, в конце концов, он сам решал ее; если студент приходил с задачей к нему, то он не мог удержаться от того, чтобы не решать ее вместо того, чтобы дать небольшую подсказку, которая направила бы студента в нужное русло и помогла бы самостоятельно решить эту задачу.

Так, если некоторые великие физики, например Оппенгеймер, создали целый поток докторов наук, которые занимались физикой по-оппенгеймеровски (или по еще чьему-то способу) и передали стиль своего преподавателя следующему поколению, то «школы» фейнмановских студентов в этом смысле никогда не было.

В этом классе алгебру преподавала Лиллиан Мур, которая оказалась достаточно гибкой, чтобы справиться с развитым не по годам Ричардом.

Если он говорил, что в доказательстве есть ошибка, значит она там действительно была; и, когда дело доходило до этого, то, безусловно, лучше было узнать об ошибке от Фейнмана, нежели выставить себя круглым дураком, опубликовав эту ошибку в журнале так, чтобы ее увидел весь мир.

Они познакомились, когда Фейнман вернулся в Пасадену, и Коэн приложил все усилия, чтобы оказаться полезным Фейнману, изучая его работы по жидкому гелию и пытаясь найти области, в которых эту работу можно расширить, вместо того, чтобы просто ходить за Фейнманом и просить задачку для работы.

Поэтому какие бы мрачные чувства не испытывал Фейнман в отношении своей работы с аспирантами в тот день 1988 года, когда он обсуждал их с Мехрой (незадолго до своей смерти), некоторые из них добились успеха, а его комментарии в этом отношении следует воспринимать с сомнением, как чрезвычайно резкую самокритику.

Фейнман решил и эту проблему и вновь вернулся к сверхпроводимости.

Во время этих семинаров Фейнман объяснил, что перестал обучать интегралам по путям на более низком уровне, так как ему не удалось получить полное описание интегралов по путям для атома водорода, и эта неудача его смущает.

Эта мысль засела в разуме Клайнерта и через несколько лет он не только решил эту задачу (к великому удовольствию Фейнмана), но и написал учебник по подходу, связанному с интегрированием по путям, который превратил интегралы по путям в инструмент для исследований, полезный не

Сначала им показалось, что эта работа не имеет особенно важного значения.

Однако в 1990-е годы Клайнерт и его коллеги развили эту методику, известную под названием вариационного принципа, в мощный инструмент, который сделал возможным использование интегралов по путям для решения все более сложных задач квантового мира.

Если что-то кажется вам неправильным или предположительно неправильным, сделайте все, что в ваших силах, чтобы в этом разобраться.

Фейнман отреагировал на это, спросив Лейтона о том, не слышал ли он о местечке, которое называется Танну-Тува (Фейнман знал об этом месте, благодаря коллекционированию марок, которым он увлекался в детстве).

Ральф согласился, что когда-то эта область могла называться Танну-Тува, после того как на юге заметил Танну-Ольские горы.

Реализация проекта продвигалась медленно, главным образом потому, что в течение длительного времени они не предпринимали каких-то серьезных усилий в этом отношении, а отчасти потому, что как раз в это время у Фейнмана обнаружили рак.

«Он не знал, доживет ли он до следующей недели, но при этом он увлекся действительно пустяковой проблемой из теории упругости».

В конце рабочего дня коллеги решили, что эта проблема неразрешима и отправились по домам.

Он пребывал в невероятно хорошем расположении духа, потому что смог решить эту задачу; решение он сразу же продиктовал Гудштейну.

Эта возможность, принятая с неохотой, прославила Ричарда Фейнмана еще больше, чем раньше; однако превыше всего она продемонстрировала то, что может случиться как с людьми, так и с организациями, если они будут дурачить себя, веря не в саму истину, а в то, что они хотят таковой считать.

Эта практика сослужила ему хорошую службу и в последующей жизни, так как он сохранил умение решать алгебраические задачи быстро и аккуратно, не мучаясь с правилами из учебников.

Любой, кто знал Фей-нмана, мог бы сразу сказать, что, как только Ричард услышал бы об этом проекте, он тут же к нему подключился бы.

На самом деле все намного интереснее, чем показано в этом примере.

За обедом Фейнман согласился (а может, лучше сказать, «настоял»), что летом он будет работать на эту компанию, у которой еще даже не было названия.

Фейнман сконцентрировался на данной ему задаче, но при этом находил время, чтобы помочь собирать машину, создавать машинный цех и за руку здороваться с тем, кто собирался вкладывать в их проект деньги.

Затем Хиллис обнаружил, что все это уже было сделано раньше и что биологи уже знают об этом.

Очень жаль, что эта возможность представилась по причине грандиозной трагедии, которая потрясла всю нацию.

Фейнман не особенно интересовался программой создания шаттлов, заметив, что ни один из результатов предположительно важных научных задач, которые шаттлы выполняли на орбите Земли, так и не был опубликован в основных научных журналах, и заподозрив, что вся эта затея — лишь бесполезная трата времени и средств^.

Большинство людей, которые в эту комиссию попали, уже имели некоторый опыт работы с космическими программами, что, к сожалению, означало, *Тип эволюции, при котором длительный период равновесия периодически нарушается кратким периодом бурного развития.

Когда жена Граэма предложила ему пригласить в комиссию Фейнмана, который был бы действительной независимым и оригинально мыслящим экспертом, Граэм тут же ухватился за эту мысль^7).

Он договорился с Элом Хиббсом, одним из друзей, уговоривших его вступить в эту комиссию, о визите в Лабораторию по изучению реактивного движения (JPL), где он мог бы прослушать интенсивный брифинг по строению шаттла, чтобы ему легче было войти в курс дела.

С другой стороны, он испытал облегчение, узнав, что на расследование отпущено не более 120 дней, то есть меньше шести месяцев, которые он отвел на эту работу.

Независимо от того, куда это его заведет, он намеревался дойти до конца и никакие препятствия не могли ему в этом помешать.

У него появилось очень серьезное подозрение относительно причины взрыва «Челленджера», но эту информацию он получил из засекреченного источника — от астронавта НАСА, которого могли уволить за то, что он выносит сор из избы.

Эта информация могла содержать в себе ключевой момент, поскольку роковой запуск «Челленджера» произошел при температуре ниже точки замерзания воды, чего никогда не было ранее.

Если катастрофа была вызвана холодом, который мог стать причиной выхода из строя колец, то эти данные должны поступить в распоряжение комиссии, но в материале, который должен был быть передан членам комиссии, об этом не упоминалось.

Последний вызов было найти возможность открыть эту информацию, при этом не навредив карьере своего друга астронавта.

Граэм счел эту идею очень хорошей и предложил устроить для Фейнмана посещение Космического центра им.

Отношение НАСА к этой проблеме, по описанию Фейнмана, было таким: «Если одно из уплотнений дает небольшую утечку и при этом полет проходит успешно, то проблема не так серьезна».

К тому моменту история с уплотнениями просочилась в прессу, и на следующий день газета «Нью-Йорк Тайме» опубликовала статью на эту тему.

Он рассказал, что инженеры из «Тиокола» настолько переживали из-за возможного влияния холода на уплотнения, что вечером накануне запуска шаттла они посоветовали НАСА не запускать шаттл, если температура будет ниже 53 градусов по Фаренгейту* — эта самая низкая температура, при которой шаттл запускали раньше.

224 Ричард Фейнман говорить, что я пошел напролом и им сказал махнуть на все рукой и запускать эту штуковину даже за пределами допустимых условий».

Однако Роджерс решил назначить публичное заседание на следующий день, вторник, но не для того чтобы сообщить общественности сказанное МакДональдом (эту информацию он счел совершенно секретной), а для того чтобы обсу-дить старый материал, изложенный в «Нью-Йорк Тайме».

Он начал разбирать эту штуковину.

Нажатие на эту кнопку значило бы, что он хочет высказаться: тогда включился бы его микрофон и все камеры направились бы именно на него.

Я достал эту резину из модели, поместил в зажим и на некоторое время опустил в воду со льдом.

Эта демонстрация не возымела мгновенного действия, как ожидал Фейнман.

Эта идея так взволновала Ричарда, что он запомнил все связанное с этим случаем, — вплоть до того, где находилась доска, где стоял он, а где мистер Бадер и в каком кабинете они были.

Фейнман сыграл в этом как раз ту независимую роль, которую предсказывала Гвинет: он пробирался сквозь заслоны, искал реальные факты, даже если это превращало его в своего рода занозу в известном месте.

В этом не было ничего сложного; он просто объяснил, что такой принцип существует.

Когда он вернулся в Калтех, все, кто его знал, с грустью отметили, сколько сил отняла у него эта работа (16).

Популярные рассказы об этом расследовании часто создают впечатление того, что Фейнман только и делал, что критиковал НАСА.

Он действительно критиковал ситуацию, которая сложилась в отношении двигателей, но при этом весьма обрадовался тому, как обстоят дела с авиационной радиоэлектроникой и с радостью одобрил ответственность, с которой специалисты по вычислительной технике подходили к моделированию полетов: это были люди, которые, «похоже, знали, что делают» (в устах Фейнмана это очень высокая похвала).

Позднее в 1979 году Дик с Ральфом нашли тувинско-монгольско-рус-ский разговорник и с его помощью написали короткое письмо на тувинском языке, которое они отправили в Кызыл, в Тувинский институт изучения языков, литературы и истории, где была напечатана эта книга.

В этом смысле он, видимо, унаследовал от отца способность смотреть на свою болезнь извне.

Эта авантюра очень напоминала те, о которых Фейнман рассказывал Лейтону, когда они встречались, чтобы поиграть на барабанах.

Вариацию на эту тему он преподнес, когда оказался на Крите в начале 1980-х, и использовал этот материала в Эсалене, постоянно совершенствуя свой курс.

Нигде больше эта власть над вызовом не была более очевидна, нежели в этих лекциях по КЭД.

По-моему, рассказывая эти истории, он, как Далай Лама и другие великие учителя, хотел преподать людям урок тогда, когда они об этом даже не подозревают: с помощью юмора.

В основе всего этого лежит философия, которая подразумевает, что хорошо поддерживать различные точки зрения, хорошо удивляться тому, что что-то происходит не так, как ты думал раньше, хорошо, когда влиятельные люди корчат из себя клоунов, так что их перестаешь бояться и понимаешь, что они ничем от тебя не отличаются; и хорошо не верить в то, что говорит другой человек, только потому что на нем надета униформа или что-то в этом роде/11^

Эта чертова почка — самая ненормальная штука в мире!

Через три недели проблема дошла до кризиса, когда Фейнман, читая в Калтехе лекцию, вдруг понял, что несет полную чушь (но ни у кого в аудитории не хватило смелости сказать ему об этом, как это сделал бы он, сидя там).

В 1986 году эта выставка должна была состояться в Швеции.

Председательство для Фейнмана должно было стать, в основном, почетной работой, поскольку на конференции должны были быть еще и два сопредседателя, говорящих по-японски, чтобы гарантировать отсутствие каких бы то ни было заминок, но при этом пост Ричарда стал для него хорошим предлогом взять с собой Гвинет.

Пока Фейнман определял влияние холода на кольца в стыке секций ускорителей, Лейтон связался с организаторами выставки и узнал, что им придется преодолеть немало бюрократических преград в Советской Академии наук, чтобы привезти эту выставку в США.

А сколько они должны заплатить Лейтону и его коллегам за то, что они нашли эту выставку?

Но все же, даже несмотря на то, что Советская академия наук наконец-то захотела вмешаться, сделка была изначально заключена через музей, и Фейнман, должно быть, хорошо понимал, что это может быть его последним шансом совершить эту поездку.

Он просто рассказал ему об этом принципе — глубокой истине, которая оказала огромное впечатление на ученика выпускного класса перед самым поступлением в колледж.

Ригден предложил уйти из комиссии, но организаторы сказали, что в этом нет необходимости и они оба могут принять участие в обсуждении.

Любой, кто видел эту программу, знает, что энтузиазм к физике, к приключениям и к жизни по-прежнему оставался с Фейнманом.

Ягдиш Ме-хра — физик, очарованный историей своего предмета, а особенно рождением квантовой механики; он написал несколько книг на эту тему.

Когда члены Советской Академии наук узнали о смерти Фейнмана, они не сделали никакой попытки связаться с остальными «мушкетерами», чтобы предложить эту поездку им.

(дальнейшие ссылки на эту книгу обозначаются как Tuva).

Введение в его книгу The Beat of a Different Drum основано на этом же докладе.

Как мы уже видели, эта работа завершилась курсом лекций для аспирантов, который он читал в Калтехе в 1962-63 учебном году, параллельно со вторым годом знаменитых лекций для студентов.

Два других студента, которые также посещали этот курс, Фернандо Мориниго и Уильям Вагнер, делали записи, которые впоследствии были изданы в виде брошюры и появились в книжном магазине Калтеха, где эту книжечку с тех пор приобретали многие поколения студентов.

Хатфилд описывает подход Фейн-мана к теории гравитации как имеющий направление «не сверху вниз, а снизу вверх», в противоположность подходу самого Эйнштейна, который шел сверху вниз, базируясь на геометрическом описании пространства-времени в четырех измерениях, как обычно и преподносят эту теорию студентам^.

Далее он объясняет, что в этом контексте «крупным» объектом считался бы объект с массой около одной стотысячной грамма, содержащий около миллиарда миллиардов частиц.

Отступая от главной темы в 1962 году, он говорит, что мы должны «непременно рассмотреть» возможность неадекватности квантовой механики в этом масштабе из-за некоторых процессов, связанных с гравитацией, и это могло бы разрешить некоторые загадки типа «парадокса кота Шредингера».

Поэтому идея гравитационного (или какого-то другого) объяснения отличий повседневного и квантового миров, устраняющего роль наблюдателя, очевидно притягательна; недавно эту идею возродили, и сейчас она широко обсуждается (хотя крайне редко, говоря об этом, ученые отдают должное Фейнману как ее родителю)^).

Фейнман также размышляет над идеей о «множественности миров», которая подразумевает, что Вселенная расщепляется на немного отличающиеся версии реальности каждый раз, когда на квантовом уровне ей приходится столкнуться с «выбором»; Фейнман указывает, что, согласно традиционному пониманию квантовой механики, это единственный способ описания всей Вселенной через «совершенно Чудовищную Волновую Функцию», потому что в этом случае нет внешнего наблюдателя, который «вызвал бы коллапс волновой функции» и сделал бы одну из возможных квантовых реальностей единственно существующей.

В школе ему было скучно, но экзамены он сдавал легко и в этом отношении казался идеальным учеником.

Так приятно думать, что эта плотность действительно является «истинной» плотностью, но мы не должны дурачить самих себя, убеждая себя в том, что красивый результат более надежен только из-за своей «красоты», которая отчасти является искусственным результатом наших -(9) допущение '.

Эта идея о том, что Вселенная могла таким образом возникнуть из ничего, прошла абсолютно незамеченной космологами, и, независимо от Фейнмана, в 1973 году ее вновь выдвинул Эдвард Трион из Городского университета Нью-Йорка.

Так и не завершив эту работу, Фейнман все же четко указал направление для следующего поколения исследователей.

Я принимаю любые следствия, которые проистекают из такого объединения и, главным образом, то, что эту теорию невозможно перенормировать.

Я не смог понять, что следует делать с произвольным количеством петель, но эту проблему впоследствии решили другие, поэтому нельзя сказать, что я остался недоволен ею.

Эта теория известна под названием теории суперструн и все еще является наилучшей всеобъемлющей теорией происхождения частиц и гравитации, которой мы располагаем.

Длина ее очень мала, по сравнению с длиной Планка, но при этом она все же не равна нулю.

Затем, в 1980-е годы, они начали развлекаться с более совершенной версией этой идеи, называемой теорией суперструн, и получили такие результаты, которые заставили физиков обратить внимание на эту работу.

Он предполагает, что в минимальном масштабе эта непрерывная обратная связь создает то, что мы считаем непрерывными полями (например гравитационное поле), как среднее всех взаимодействий, в которые вступают маленькие кусочки материи.

Чу утверждает, что этот эффект можно сравнить с великолепно сотканным гобеленом: когда мы смотрим на него издалека, то видим однородную и непрерывную картину, и только взглянув на него вблизи, можно увидеть отдельные нити, вся совокупность которых и образует эту картину.

Но в то время, когда он создал свою модель, он не знал одного: он не знал, что эту вопиющую идею уже возрождал в контексте «обыкновенной» квантовой механики (без струн) еще в 1986 году Джон

Физика после Фейнмана симметричных систем волн, распространяющихся в противоположных направлениях во времени»(17\ Эта ситуация весьма напоминает два набора решений электромагнитных уравнений Максвелла, но с важным отличием.

К сожалению, ответил он, он никак не может вступить в эту организацию, так как для этого у него недостаточно высокий IQ.

Как и в этом примере, «мнимая часть» комплексного уравнения, описывающая поведение волны, связана со временем, обозначенным t.

Изобразить это можно представив, что вы стоите вне времени и наблюдаете происходящее как цепочку последовательных событий, но при этом помните, что все они на самом деле происходят одновременно.

Во Вселенной эта волна вызывает отклик; более того, она даже может вызвать множество откликов от многих других частиц.

В этом случае волна-предложение проходит через обе щели прежде, чем электрон вообще начнет движение.

Но в этом и заключается сила крамеровской интерпретации, потому что это значит, что его представление, как и все прочие, согласуется с тысячами экспериментальных результатов, касающихся квантового мира и полученных за последние семьдесят и даже более лет.

Самое замечательное свойство транзакционнои интерпретации состоит в том, что она является простым способом представить, что происходит в квантовом мире без загадок типа котов, которые являются живыми и мертвыми одновременно, или электронов, которые проходят через две щели одновременно; и все, что от нас при этом требуется, — принять реальность опережающих волн.

Но поскольку физики неявно принимали реальность опережающих волн каждый раз, когда они использовали уравнение Шредингера для вычисления квантовых вероятностей с 1926 года (а некоторые из них, например Эддингтон, даже знали, что они делают), то эта цена представляется не такой уж большой!

Если у вас есть доступ в Интернет и веб-броузер, эту статью вы можете найти на страничке http.

Однако главной целью моего визита было увидеть подоплеку легенды о Фейнмане, так как я готовился писать эту книгу; я хотел побывать там, где он работал и встретиться с людьми, с которыми он работал.

Я думал, что на этом все и закончится.

Когда солнце садилось, мы нашли эту мастерскую, припарковали машину и пешком отправились на задний двор.

Через двенадцать часов я вернулся в Сан-Франциско, но лишь когда я попал домой, я узнал от Шремера, что на этом наша история не закончилась.

Остальные книги общедоступны примерно на том же уровне, что и эта книга.

Эту книгу родные и друзья Фейн-мана считают его самым «близким к истине» портретом.

Без них эта книга не стала бы точным описанием самого любимого ученого нашего времени.

» (быть может, именно об этом он и говорил на следующий день с Джоан).

Но этот знакомый совершенно не знал Ричарда, который впоследствии описывал эту систему^28) как «злостную, неправильную и нечестную»; фальшь — это был единственный неприятный момент, связанный с поступлением в МТИ.

Маленький Фейнман уже кое-что об этом читал для своего удовольствия; очень скоро это должно было стать его профессией.

Максвелл, родившийся в 1831 году и скончавшийся в 1879 (в год рождения Эйнштейна), был одним из величайших физиков своего времени и сделал обширный вклад в эту науку.

Именно когда Максвелл обнаружил, что значение с, автоматически получающееся из его теории, в точности соответствует скорости света, измеренной в вакууме (к 1860-м годам эта величина была з*

Эта скорость настолько близка к скорости света, что, судя по всему, у нас есть веская причина полагать, что сам свет.

В этом случае силовые линии рассматривают как нечто напоминающее напряженные упругие ленты, исходящие из «северного полюса» стержневого магнита и входящие в его «южный полюс».

Точно так же физики представляют массивные объекты типа Солнца и Земли в окружении «гравитационного поля», заполненного силовыми линиями, которые воздействуют на любой объект, находящийся в этом поле.

Способ взаимодействия вихрей напоминал работу шестеренок в некоем гигантском часовом механизме, и нам эта первая версия теории поля кажется весьма эксцентричной; однако она работала.

Эта величина представляла скорость света (и любого другого электромагнитного излучения, включая радиоволны), но никоим образом не учитывала ни скорость движения объекта, создающего свет, ни скорость движения человека, измеряющего этот свет.

Этот факт попросту не встречается ни в одной другой книге об этом человеке и его работе.

Эту головоломку — в некоторой степени — разрешил немецкий физик Макс Планк в последнее десятилетие девятнадцатого века.

Именно эта загадка привела французского физика Луи де Бройля в 1920-х годах к достижению нового уровня в квантовой теории.

Чтобы сыграть эту ноту, нужно изменить длину струны, жестко прижав ее пальцем к шейке скрипки.

В этом примере можно представить, как луч света или поток электронов проходит через две крошечные щели в экране (в действительности,

48 Ричард Фейнман окружающей ядро; эту оболочку называют «орбиталью».

В этом нет ничего необычного.

Фейнман говорил о природе как о чем-то одушевленном, живом; казалось, что он установил и поддерживает связь со всем, что происходит в этом мире, — связь, доступную очень немногим.

Если бы у электронов существовали «уровни отрицательной энергии», то ясно, что даже самый высокий из них находился бы ниже самого низкого уровня положительной энергии и все электроны падали бы на отрицательные уровни, испуская при этом сияющую электромагнитную энергию.

Электрон провалился в позитронную дырку, при этом высвободилась энергия, после чего и дырка, и электрон просто исчезли из повседневного мира, так как произошло их взаимоуничтожение.

Именно эта книга стала первым всеобъемлющим учебником по данному предмету.

Главным образом, американца Лайнуса Полинга, который обобщил эту работу в своей книге The Nature of the Chemical Bond (Природа химической связи), Cornell University Press, в 1939 году; а в 1954 году он получил за свой труд Нобелевскую премию.

Судя по всему, эта система великолепно работала и




Главный редактор проекта: Мавлютов Р.Р.
oglib@mail.ru